Глава 2.2. КОНСТАНТИНОВЫ – ВЕТВЬ ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОГО ДРЕВА ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ КОНСТАНТИНА ПАВЛОВИЧА
Константину Ивановичу Константинову пришлось всю жизнь прожить в рамках той легенды, которую ему навязала императорская фамилия. Но у Константина Ивановича оставался наследник – Владимир Константинович Константинов, о котором сам отец ничего, никогда, нигде не упоминал. И сыну Константинова, потомку Романовых, пришлось также испить сполна всю горечь жизни непризнанных представителей царской семьи.
О Владимире Константиновиче и его семье сохранились скудные, отрывочные сведения, тщательно собранные дальними потомками К.И. Константинова. Судьба была безжалостна к потомкам этого, если не императорского, то уж точно дворянского рода. И все же, благодаря их «устным мемуарам» удалось восстановить генеалогическое древо дворянского рода Константиновых.
Сведения о детских годах Владимира Константинова весьма неполны. Как и Константину Ивановичу, Владимиру Константиновичу пришлось тщательно скрывать свое происхождение. Возможно, в детстве мальчик редко видел своего отца. По всей вероятности, домом малолетнего Владимира была дача, которую Константин Иванович снял в деревне Мурзинка для Софьи Павловны Рутковской. После ее смерти эта дача на несколько лет стала приютом для Владимира.
Вид усадьбы Мурзинка (середина XIX в.)
По его детским воспоминаниям, в дом к бабке (кормилице, растившей его) несколько раз приезжал усатый дядька в военной форме. В ее отношении к «усатому дядьке» проявлялось лакейское подобострастие – провожая его, бабка, безмерно кланяясь, приговаривала: «Благодетель ты наш». Маленького Владимира усатый дядька всегда расспрашивал, какие его успехи в занятиях, кем он хочет стать, когда вырастет. Коренастая фигура и строгий голос пугали худенького мальчика. Он помнил, что однажды даже спрятался (ему было лет 7–8), когда увидел подъезжавшую к дому упряжку. Бабка звала его несколько раз, но он не вышел. С крыши курятника ему хорошо было видно, как усатый дядька передал бабке сверток, и та опять кланялась.
Усадьба Мурзинка (фото 1922 г.)
Еще раз окликнула Владимира, но он не спустился, пока упряжка не скрылась за рощей. Отругав его, она сказала: «А батюшка-то теперь надолго уехал». Больше он не помнил, что видел этого человека. Много позже, вспоминая этот факт, Владимир Константинович сказал своей жене: «А может быть, это и был мой отец…» О своих детских годах он почти никогда не рассказывал.
Нет авторитетных сведений, где и как он жил до 1871 года, но достоверно известно, что с этого времени Владимир проживал у родного дяди подполковника артиллерии в отставке К.П. Рутковского. Константин Павлович Рутковский родился в 1833 году в Санкт-Петербурге. После окончания Михайловского артиллерийского училища служил в Петербургском ракетном заведении до его закрытия в 1866 году.
Гатчина, вид на улицу Соборная (конец XIX в.)
Потом его перевели начальником пиротехнической лаборатории на Охтинском пороховом заводе, откуда он вышел в отставку в 1870 году. Проживал с семьей в Петербурге на Гороховой улице в доме № 9. Владимир Константинов, живя у дяди, с 1871 года учился в частном реальном училище Н.В. Богинского на Невском проспекте, дом 83. В 1878 году Константин Павлович умер, его похоронили 26 октября на Большеохтинском единоверческом кладбище, как и сестру.
Дом 83 по Невскому проспекту, где находилось частное реальное училище Н.В. Богинского (фото 2004 г.)
После смерти Константина Павловича Владимира взял к себе другой дядя – Владислав Андреевич Рутковский, который жил недалеко от училища на Невском проспекте в доме 90, квартира № 7. В.А. Рутковский служил в Главном управлении железных дорог. Вероятно, это обстоятельство и наложило отпечаток на дальнейшую судьбу Владимира. По окончании реального училища, в 1879 году он поступил в Петербургский университет на физико-математический факультет. Однако в 1881 году Владимир перевелся в Петербургский институт путей сообщений, который окончил в 1884 году. Здесь он получил звание гражданского инженера с правом производства строительных работ по специальности «Строительная техника и мосты».
Дом № 90 на Невском проспекте, где в квартире № 7 жил В.К. Константинов в 1878–1879 гг. (современный вид)
Молодой инженер-путеец Владимир Константинов был направлен на службу в Гатчину на должность младшего помощника делопроизводителя технического отдела Варшавской железной дороги. Жил на Багговутовской улице в доме 28, где снимал квартиру за 36 рублей в год. Интересно отметить, что начальником отдела, то есть непосредственным начальником, был его двоюродный брат Мечислав Владиславович Рутковский, 1852 года рождения. М.В. Рутковский работал в Гатчине до своего отъезда в Киев в 1886 году.
После 1886 года Владимир Константинович был переведен техником при начальнике службы ремонта пути и зданий Балтийской железной дороги в Гатчине О.О. Клеме. В 1894 году в связи с реорганизаций управления и переводом Балтийской железной дороги из частного владения в казну, Владимир Константинович был зачислен в штат технической части начальником ремонтных мастерских и кузнечного цеха. В 1900 году на Балтийской дороге в Гатчине произошла крупная авария, после чего управление дороги в Гатчине опять реорганизовали. По распоряжению нового начальника управления статского советника Д.М. Иванова Владимира Константиновича назначили начальником дистанции, отвечающим за исправность пути и сооружений на железнодорожном отрезке от станции Войсковицы до Веймарна с центром управления на станции Волосово, куда и перебрался молодой инженер.
Железнодорожная станция Гатчина Балтийской железной дороги (фото начало ХХ в.)
История города Волосово как поселения ведет свой отсчет с 1870 года, когда вступила в строй железная дорога Петербург-Ревель (Таллинн). В полукилометре от деревни Волосово построили станцию и назвали ее именем деревни. Первоначально станция состояла из вокзального здания в 56 квадратных сажен полезной площади, небольшого пакгауза и жилого дома станционной стражи. На вокзальной площади располагались 3 лавки, чайная, постоялый двор и трактир, которым владел купец второй гильдии Чернышев. Центральной улицей поселка являлось Губаницкое шоссе (ныне проспект Вингиссара), которое начиналось от вокзала. К концу девятнадцатого века станция Волосово стала центром Балтийской железной дороги, а поселок Волосово считался дачным.
Гатчина, Варшавский вокзал (фото начало ХХ в.)
Со своей женой Екатериной Алексеевной (урожденной Юрашевой) он познакомился в волосовском станционном буфете. Екатерина Алексеевна – дочь разорившихся помещиков из Тверской губернии, родилась 6 декабря 1868 года. Отец ее умер рано, мать не справилась с хозяйством. Имение было продано, и с небольшими деньгами, врученными ей матерью, 17-летняя Катенька отправилась в Петербург.
Получив дома хорошее образование, она год проработала учительницей в семье состоятельного чиновника, проживая в небольшой комнатке и обучая двух мальчиков-близнецов азам школьных наук.
На проспекте Вингиссара в Волосове (фото 2007 г.)
Потом в Волосово на станции Екатерина «держала буфет». Здесь ее и встретил Владимир Константинович. Красавица брюнетка с голубыми, как небо, глазами не могла не приглянуться молодому человеку, всегда носившему, на редкость чистую, как будто только что полученную, форму – отпаренную, без единой складочки. Через месяц, выпив в буфете чаю, он сделал ей предложение: «Негоже молодой девице слушать болтовню и брань заезжих мужиков и еще обслуживать их. Я готов пить всю жизнь чай, который ты будешь подавать мне дома». Екатерина Алексеевна, рассказывая об этом детям, всегда смеялась над тем, что Владимир Константинович даже не спросил ее, нравится ли он ей и, вообще, готова ли она выйти за него замуж. Его решение так обескуражило девушку, что она, словно заколдованная, последовала за ним.
Екатерина Алексеевна Константинова, урожденная Юрашева (фото 1884 г.). Публикуется впервые
Как потом вспоминали ее дети, Екатерина Алексеевна никогда не рассказывала о своем детстве, они не помнили, чтобы она встречалась с матерью, и знала ли она потом что-либо о ней и младшей сестре, оставшейся с матерью. Шутя, она иногда говорила: «мы с отцом оба сироты», и действительно, они жили только друг для друга, любя своих детей, работая не покладая рук, чтобы дом был в достатке, и чтобы дети не остались обездоленными.
Несколько слов о доме в Волосово, в котором жили Константиновы и который дети с удовольствием вспоминали. Даже в старости они отмечали, что родительский дом не был похож на жилье их соучеников и многих других знакомых, с кем им позже приходилось встречаться. Дом был казенный, но внутреннее убранство было делом рук отца и матери.
Спальня четы Константиновых была просторная и светлая. По обе стороны большой кровати располагались прикроватные тумбочки-столики (у Екатерины Алексеевны – с овальным зеркалом в золоченой раме, а у Владимира Константиновича – поуже). Рядом стояли два платяных шкафа с двумя дверцами, украшенными затейливой резьбой. В изголовьях – родительские портреты, в золоченых рамах с завитушками.
Гостиная не очень большая, была отделена от кухни буфетом из березы с такой же резьбой, как шкафы в спальной, а со стороны кухни, спинкой к буфету стоял большой посудный шкаф, в нем находилась вся кухонная утварь. Слева от дверей стоял комод, на нем всегда блестящий пятисвечный подсвечник в виде ангела. Рядом плетеная фарфоровая коробочка, в которую отец всегда клал деньги на хозяйственные расходы. Деньги лежали у детей на виду, но ни один никогда не брал оттуда без спросу. В комоде были аккуратно сложены полдюжины скатертей для обеденного стола и по 12 маленьких салфеток, многие из них с вышитыми монограммами «ЕК» (Екатерина Константинова). Посреди комнаты обосновался обеденный стол с 10 стульями. Над столом висел кремовый абажур с бахромой из бисера вишневого цвета – его можно было поднять и опустить, в мешочке из такого же бисера помещалась стеклянная груша с колесиком. Однажды малолетний Алексей попытался изучить, как это колесико работает, и порвал нитки с бисером. Потом все собирали этот бисер, и Мария с Настей нанизывали его на нитки. К возвращению отца с работы все снова было в порядке. Мать боялась огорчить его, так как эту вещь «какая-то родня подарила ему, когда поженились»*. Она вспоминала, с какой осторожностью он принес его в дом, и даже пыль стряхивал всегда сам, чтобы не порвать старинный абажур.
На обеих стенах от стола висели купленные на выставке в Петербурге две картины, как потом выяснилось, неизвестных художников. На одной зимний вид: к парапету Екатерининского канала прислонился мужчина в цилиндре и зимнем пальто. На другой – женщина в розовом платье с кринолином, идущая на прогулку с маленькими мальчиком и девочкой у ворот Летнего сада**.
Были еще две комнаты, одна с четырьмя кроватями для мальчиков, другая с тремя для девочек. В обеих комнатах стояли светленькие с зеркалом на средней дверце шкафы для одежды, а между кроватями и у окна небольшие письменные столики, по два стула у каждого. Под каждой кроватью лежали небольшие фанерные чемоданчики, в которых держали игрушки, книги, и чего там только не было. Сколько бывало слез, когда мать порой разбирала их и выбрасывала никому не нужные ржавые гвозди, камешки, разноцветные стеклышки. Только у Коли всегда был порядок, он держал там только краски, карандаши и бумагу для рисунков, и всегда просил мать не трогать ничего, он сам ей все показывал. На полу в детской были не очень толстые ковры, чтобы можно было на них играть, сидя на полу. Еще одна особенность в детской – кровати.
* Возможно, «какой-то» родней могла быть тетка Констанция Ивановна, а сам абажур мог принадлежать Кларе Петровне Голицыной.
** Эти картины так и остались висеть в доме при бегстве семьи из Волосово в 1919 году.
Когда приезжали в отпуск или на каникулы другие братья, то кровати, хранившиеся в кладовой, ставили вторым этажом. Для этого выкручивались блестящие шары, по углам украшавшие спинки, завинчивались трубки длиной 20–25 см, и в них ставили ножки другой кровати. Это было придумано и сделано отцом. Мать каждый раз хвалила его за это изобретение.
После Великой Отечественной войны была еще жива соседка Константиновых по фамилии Иеракимфова. Она вспоминала о некоторых особенностях в доме своих соседей по Волосово: «Нам всем было непонятно, зачем у них на обеденном столе у маленькой салфеточки лежат стеклянные палочки (она не понимала, что это специальные подставки под нож и вилку. – П.К.). Как-то «не порусски» была обставлена их квартира. Ведь даже туалет у них был особенный…».
Действительно, Владимир Константинович, унаследовавший на генном уровне влечение к разумному благоустройству, привез из Петербурга фаянсовый унитаз с крышкой, сделал небольшую пристройку прямо из сеней дома (выгребная яма оставалась на улице за домом и имела плотную двойную крышку). В углу на полочке был тазик с водой для мытья рук, а под ней ведро с водой для смыва. Если в ведре оставалось мало воды, то последний, кто пользовался, обязан был принести новое ведро.
Обустройство волосовского дома Константиновых говорит о многом. Во-первых, как отмечали все дети, сравнивая с виденным, у них все было «как-то иначе», чем у соучеников, знакомых. Может не совсем по-господски, но и не по-простому. В доме ничего лишнего не было. Но стремление к ценностям, не присущим его окружавшим людям, было. Где-то Владимир Константинович все-таки видел это. Вопрос только, в чьем доме? Даже подарки, которые он делал жене, были не провинциальными побрякушками. Дарил он не часто, но это было нечто особенное, к примеру, сделанные на заказ серьги, кольцо и брошь в золотой оправе, рубин, окаймленный мелким жемчугом, в другой раз – такой же крест на шею. Золотую цепь, длинную и толстую, она надевала каждый день, а вот другие украшения дети не помнили, чтобы мать их часто надевала, разве что несколько раз: в церковь на пасху, да раза два, когда они ездили на поезде в Петербург, – в театр. При такой большой семье понятно, что не было возможности часто отдыхать, ездить куда-то. Однажды Владимир Константинович, приверженец справедливости, с обидой сказал жене «Тебя бы в карете возить надобно, а то ездят те, кто этого не заслужил», и мальчики в один голос поддержали его.
Дети вспоминали отца, как очень трудолюбивого, вечно занятого работой. Возвращаясь с работы, пообедав и переодевшись, он шел в свою кузню и ковал кресты, ограды, и даже венки для кладбища (внук великого князя!). Ему без конца несли заказы, работа была художественной и доставляла ему удовольствие. А деньги, полученные за эту работу, он клал в банк, собирая на приданое детям. В сарае были аккуратно сложены изготовленные им секции для ворот и ограды, которые он готовил, чтобы сразу поставить вокруг дома. На вопрос «Зачем это, ведь домто казенный?» Владимир Константинович с гордостью ответил: «Ну и что, если останется другим, зато будут помнить, что в этом доме жил Константинов!»
Детей у Константиновых было одиннадцать: Дмитрий, Мария, Евгений, Василий, Анастасия, Алексей, Павел, Александра, Николай, Адриан, Валентина. У всех судьба сложилась по-разному, но у каждого нелегко. Надо отметить, что все братья и сестры были воспитаны в любви и преданности друг другу, и родителей своих не просто почитали, а любили. Женившись, сыновья были преданы своим женам, детям. Может быть, все следовали отцовскому наказу, когда первым женился сын Василий: «Как бы плохо не было, только никогда не бросай своих детей». Казалось, отец всегда что-то не договаривал, ну а дети не расспрашивали. С детства было так заведено, что все, что надо, отец сам расскажет. Да и некогда было много говорить, все были заняты работой. А то, что порой проскакивали непонятные для ребят высказывания, этому никогда не придавалось значения. Лишь позже, вспоминая о прошлом, они задумывались, с чем это было связано.
Но в те годы им и не приходило в голову с чем-то увязать эти высказывания. Так, например, сын Павел, живший в Тойла, приехал к отцу в Ревель, одетый по-рабочему, так отец ему с упреком сказал: «Не забывай, кто мы и не опускайся до работяги». На вопрос сына «А кто же мы?», он с усмешкой ответил: «Мы – Константиновы от Константина!» и перешел на другую тему.
Сохранились некоторые воспоминания детей Владимира Константиновича, которые, с одной стороны, немного проливают свет на его происхождение, а, с другой стороны, ставят новые вопросы. Так, Мария и Алексей вспоминают, что до революции отец несколько раз возил их с собой к кому-то в Гатчину. Они хорошо запомнили этот огромный дом, который казался им сказочным дворцом. Детей отправляли играть со сверстниками во дворе, а отец заходил в дом и долго не появлялся. О чем он говорил с людьми, жившими в этом доме, никто не знал. Но выходил он всегда сумрачный, однако, по-видимому, с деньгами. После этого справлялись детям обновы, обязательно делался подарок Катеньке (Екатерине Алексеевне). Однажды был и такой случай: когда дети Владимира Константиновича играли с господскими детьми у дома, те стали дразнить их, что только простые могут быть так плохо одеты, как они. Тут вышла прислуга (или их гувернантка) и сказала:
«Это не простых людей дети, они такие же, как и вы».
Отголоском этой истории послужил случай в 1930 году, когда семья уже перебралась в Эстонию и жила в Таллинне. Однажды к ним домой пришел очень старый, даже древний «человек из Гатчины», который держал путь из Финляндии во Францию к сестре. Детские воспоминания выросшей Марии перенесли ее к сказочному дворцу в Гатчине. Этот «человек из Гатчины» передал Марии приличную сумму денег «для всех детей Константинова» и несколько очень дорогих украшений из бриллиантов и сапфиров. Все это богатство Мария передала матери, на что та сказала: «Было бы это все тогда, то и мы жили бы во Франции, а не в этой бедной стране».
Анастасия вспоминала, что однажды на кухне, уже после смерти Владимира Константиновича, Екатерина Алексеевна с обидой сказала: «А все-таки он (муж. – П.К.) так мне и не рассказал о себе, несмотря на то, что мы прожили всю жизнь душа в душу. Я не хотела его сама спрашивать, думала сам расскажет. Просил беречь детей и очень странно выразился – «Они не просто дети – они мои дети». Слово «мои» было странно выделено голосом, что даже мне не понравилось, и я его поправила «наши дети». А он как-то странно ухмыльнулся и сказал «Наши, наши, и спасибо тебе за все». И еще один маленький эпизод: однажды жена спросила его, знает ли он дом, где жил в детстве. Он раздраженно ей ответил: «Знать-то знаю, но для меня он потерян – его у меня отняли» и, хлопнув дверью, ушел в кузню.
Еще Анастасия помнила, что ее и Алексея отец возил куда-то на подводе примерно в часе езды от Волосово. Там было огромное имение – деревянный дом светло-зеленого цвета с белыми колоннами у входа. Во время обеда подававшая прислуга приговаривала «Кушайте, барин, кушайте». Ребята потом, смеясь, рассказывали матери, что папу называли барином. На что мать ответила: «Это в шутку, какой он барин, разве господа так много работают?»
Дети вспоминали жившую в том доме с колоннами бабку Кушку, которая разговаривала басом, как мужчина, и постоянно нюхала табак, что даже под носом у нее были черные усы. Видно, она занимала высокий пост в семейной иерархии – Анастасия почему-то ее боялась, а Алексея очень интересовала табакерка, которая, когда ее открывали, издавала мелодию. Отца она тоже отчитывала, как мальчишку, но тот молчал.
Дом в Гатчине, куда В.К. Константинов привозил детей (современный вид)
Однажды за обедом Алексей поправил пальцами почему-то выскользавшие изо рта макароны. Бабка Кушка, с необычайной строгостью относившаяся к соблюдению этикета, поддержанию хороших манер, ко всему, что называется «хорошим тоном», грозно спросила отца: «Ты это почему не научил детей красиво кушать? Таких нельзя даже родне показать!» По дороге домой Алексей спросил отца: «А какая у нас родня?». На что Владимир Константинович ответил: «Может, бабушка имела в виду свою родню». И после паузы сказал: «У каждого человека всегда была и есть родня, но не все родные это признают, а потому я никому не собираюсь вас показывать, толку то что от этого… А вот кушать за столом надо действительно прилично и не лезть пальцами в рот».
Семья Владимира Константиновича окончательно обосновалась в Волосово. С родителями оставались младшие сыновья и дочери. Отец работал по-прежнему на железной дороге. В его обязанности входила проверка всех мостов и сооружений от Петербурга до Ямбурга (ныне Кингисепп). Алексей и Евгений помнили, что отец имел две награды, но какие именно – не знали. Одна, повидимому, была за сколько-то лет «Безупречной службы», а другую так и не вспомнили. А вот слова его, когда мать поздравила с наградой, запомнились Алексею хорошо: «Ну и что, я это честно заслужил, у меня не было протекции их сиятельств».
Дом недалеко от Волосово, в который В.К. Константинов возил Анастасию и Алексея (современное фото)
Надо отметить, что все мальчики Константиновы, приезжая из технических училищ на каникулы, не просто отдыхали, но и работали – кто в Волосово, кто в Кикерино. Отец не «из надобности» заставлял их работать, просто в семье не было привычки к праздному безделью. Да и заработанные деньги они были вправе расходовать по своему усмотрению. Здесь их и застали октябрьские события 1917 года. Однако какого-либо выбора родители не сделали, и все продолжали жить как и прежде.
* * *
Между тем политическая обстановка на Северо-Западе России резко менялась. Рано утром 4 марта 1918 года немцы заняли Нарву без сопротивления частей Красной Армии. Начались преследования, аресты и заключения в тюрьмы большевиков и тех, кто высказывал недовольство немецкой оккупацией. Городское население голодало – все продукты реквизировались в пользу немецкой армии. Нарвские мануфактуры прекратили работу из-за отсутствия сырья, ткацкие станки вывозились в Германию. Многие семьи выселялись с целью предоставления жилья немецким офицерам. Немецкая оккупация продолжалась до конца ноября 1918 года. После бегства немцев из Нарвы и с занятием города частями Красной Армии была провозглашена Эстляндская трудовая коммуна. Над зданием ратуши был поднят красный флаг и образован Совет народных комиссаров. Коммуна просуществовала 52 дня, и 19 января 1919 года город заняли шведские и финские добровольцы, пришедшие по призыву Эстонского буржуазного правительства сражаться с Красной Армией. Их появление способствовало формированию отрядов белой гвардии, идею которой поддерживали страны Антанты (Англия, Франция, Соединенные Штаты Америки). Добровольческий корпус А.П. Родзянко перешел границу Эстонии с Россией и начал наступление по нескольким направлениям – на Гдов, Остров, Псков. После захвата Волосово нависла серьезная угроза над Петроградом.
Но командование Красной Армии без промедления перебросило на северо-западный фронт пятидесятитысячную 7-ю армию и не только остановило продвижение белых, но и заставило белых отступить. Тогда союзники пригласили на пост главнокомандующего Северо-Западной армии генерала Н.Н. Юденича.
Англичане настойчиво требовали наступления армии Юденича на Петроград, заявляя о своей готовности оказать содействие с моря. 28 сентября 1919 года сорокатысячная армия Юденича перешла в наступление на участке железной дороги Псков–Луга, а 11 октября части Родзянко заняли Ямбург, выйдя в тыл обороняющейся красной группировки. Части Красной Армии в беспорядке отступали и к 20 октября белые заняли Гатчину, Павловск и Царское Село. Несколько дней продолжались упорные бои за Пулковские высоты. Наступили решающие дни битвы за Петроград.
Но Красная Армия получила подкрепление с других фронтов; под Ижорой ввели в бой тяжелый бронепоезд «Ленин». 21– 23 октября продолжались беспрерывные бои, давление белой армии стало ослабевать. Белая армия выдыхалась, уверенность в победе таяла. В этот момент Красная Армия ударила по открытому правому флангу и 1 ноября она вышла к Луге. Железная дорога Псков– Петроград оказалась под контролем большевиков. От Пскова на Нарву наступали свежие части 15-й армии красных: были заняты Красное Село, Павловск, Ропша, Царское Село, Гатчина. Наступление от Гатчины велось в направлении на Волосово.
Город Нарва (начало ХХ в.)
О неспокойном, неопределенном и страшном времени той поры говорит следующий трагический инцидент, который произошел в Ямбургском уезде в усадьбе Врангелей в Торосово в 1918 году. Георгий Михайлович Врангель, представитель многочисленного рода остзейских баронов в Санкт-Петербургской губернии, с женой и детьми в то время жил в своем имении. Человек крайне добродушный и ладивший с крестьянами настолько, что свое имение он передал в «общую собственность», но преспокойно остался жить в своей усадьбе. Ему и его семье выдавали, как и крестьянам, паек, оставили для пользования одну из его коров, дали лошадь. Так они прожили несколько месяцев. Но вот с фабрики вернулся в деревню сын его бывшего камердинера и начал дебоширить на кухне. После одного очередного скандала Георгий Михайлович пригрозил выгнать его из дома. Обиженный дебошир пригрозил: «Выгоняешь? Ну, ладно, увидим, кто кого!» Ночью со станции Кикерино (недалеко от Волосово), где стояли красноармейцы, парень привел отряд солдат. Разбив окна, они проникли в дом, отобрали оружие, деньги, ценные вещи и потребовали ужинать «непременно в парадной столовой». Потом, приказав подать подводы, велели Георгию Михайловичу собираться. Но крестьяне упросили его не трогать. Часть солдат уже сидели в санях, когда один из них одумался: «Неужели так и уедем, не убив хоть одного буржуя?» Другой приложился и выстрелил. Георгию Михайловичу разрывной пулей раздробило плечо. Старуха-мать и жена подхватили его, унесли в спальню, начали перевязывать. Но солдаты ворвались в комнату, выстрелили в него в упор. Затем последовала дикая сцена насилия над женщинами. Это бессмысленное по своей жестокости и разнузданности убийство грозило расправой и детям барона. Староста бросился перед убийцами на колени и вымолил разрешение забрать детей себе. Так они были спасены…
В один из первых дней ноября 1919 года, когда семья Константиновых сидела за обедом, влетел перепуганный Дмитрий (он всю жизнь был паникером) и панически закричал: «Красные вот-вот будут здесь, нам нельзя оставаться. Скорее, пока обоз с беженцами идет в Эстонию, успеть бы и вам».
Владимир Константинович, вставая, сказал: «Вещи брать только самые необходимые на первые пару месяцев, а там, что Бог даст. Катюша, проследи, чтобы ребята лишнего не клали». А сам пошел запрягать лошадей.
- Отец, а мундир? – крикнула Екатерина Алексеевна и побежала в дом, вернувшись с его формой.
- На кой он мне, оставь. Нет, пожалуй, китель надену, так надежнее и меня многие знают, – ответил Владимир Константинович.
На двух подводах, поделив поровну скарб и детей, Константиновы спешно покинули дом с нажитым имуществом, в котором прожили почти 18 лет. Подводы Константиновых вклинились в обоз, идущий в ставшую независимой Эстонию. Сделано это было вовремя: за проехавшими подводами мост через Лугу у Ямбурга был взорван, и люди попадали в воду. Впервые мать семейства оглянулась и очень грустно произнесла: «Прощай, Россия, и теперь уже навсегда…», и несколько раз перекрестила остающуюся позади страну. Владимир Константинович не был сентиментальным и не любил эту черту в характере жены. Раздраженно он спросил: «А много ли хорошего дала тебе эта Россия, да и того, что было, уже не вернешь. Раньше надо было ехать, да не сюда, а не тебя слушать».
В Нарве пришлось остаться на несколько дней, так как заболели дизентерией Николай и сама Екатерина Алексеевна. Коленька умер на третий день, похоронили его в Нарве. В Нарве дочерей Александру, Валентину и сына Адриана Владимир Константинович устроил учиться в русской частной гимназии с проживанием в интернате. А Екатерину Алексеевну, еще больную, он повез дальше. Первая долгая остановка была в Еви (ныне Йыхви). Тут беженцев расселяли временно, пока не найдут себе постоянное жилье.
Первое жилище Константиновы нашли в Сагофе (ныне Саку) – домик с верандой, выходившей к морю. Екатерина Алексеевна вставала на заре и по дорожке к морю под елочками собирала рыжики, мариновала их, все дети до смерти своей помнили эти «грибочки в желе». Ребята ходили на берег, помогали рыбакам мыть выловленную рыбу. За работу им платили рыбой, которую они тут же и продавали. Владимир Константинович оставил одну лошадь и на ней перевозил и рыбу, и прочий груз для селян, немного зарабатывая этим на проживание. Жизнь вроде бы налаживалась, но к сельской жизни Константиновы никак не могли привыкнуть. В 1921 году старший сын Дмитрий помог родным перебраться в Ревель, куда, к родителям, приезжали из Нарвы дети на каникулы. Здесь, в Эстонии, Владимир Константинович старался быть внешне неприметным, избегал расспросов о прошлом. Расстрел царской семьи сделал его угрюмым, и часто даже без повода он повторял: «Все-таки мы правильно поступили, что покинули Россию. Но, надо было раньше и не сюда, в бедную страну».
Город Ревель (начало ХХ в.)
В Ревеле Владимир Константинович нашел сносное жилье – пятикомнатную квартиру на улице Вильмси в доме № 14. Здесь Константиновы жили с 1924 года по 1943 год. К сожалению, не сохранилось ни одного снимка молодого Владимира Константиновича. Портреты молодых отца и матери, когда-то написанные маслом в дорогих золоченых рамках, всегда висели в спальне в Волосове, а затем в гостиной ревельской квартиры. По свидетельству очевидцев, изображенный на том портрете глава семейства был похож на императора Александра I. А Екатерина Алексеевна всегда утверждала, что Владимир Константинович был похож на свою мать – Софью Рутковскую, такие же карие глаза.
Могиласемьи Константиновых в г. Таллинн (фото В.Ф. Вебера, 2010 г.).
Публикуется впервые
Единственный сохранившийся снимок, сделанный сельским фотографом в 1928 году, когда они оба ездили к сыну Павлу в Тойла, «настолько безобразен, что его никому нельзя показать» – Владимир Константинович тогда был уже болен и совсем на себя не похож. Врачи находили у него рак печени, который образовался от старого ушиба – его лошадь понесла, и он упал на булыжную дорогу.
Здесь покоится прах внука великого князя Константина Павловича – В.К. Константинова
(фото В.Ф. Вебера, 2010 г.). Публикуется впервые
Вероятно, что-то несправедливое произошло в семействе Константиновых– Лишиных–Рутковских, что на всю жизнь сохранило у Владимира Константиновича устойчивую обиду и слабо скрываемое врожденное достоинство. Екатерина Алексеевна вспомнила, что лишь однажды, когда Владимир Константинович был больной и уже не вставал с постели, она бросила ему упрек:
«Всю жизнь ты работал, чтобы доказать, что сам своих детей поставил на ноги и дал им больше, чем богатый отец, несмотря на то, что твое детство было обкрадено, ни отца, ни матери, и лишили всего наследства, сказали, что ничего нет…» На это он ответил: «Но мы были счастливы больше, чем наши родственники, и если бы не революция…»
Скончался В.К. Константинов 11 ноября 1929 года, и прах его был захоронен в Таллинне на маленьком кладбище Хийу. Екатерина Алексеевна, прожив нелегкую жизнь, скончалась 21 декабря 1943 года и была похоронена рядом с мужем.
Чета Константиновых – Владимир Константинович и Екатерина Алексеевна в г. Тойла (Эстония, 1928 г.).
Публикуется впервые
Екатерина Алексеевна Константинова родила на свет 11 детей – внуков Константина Ивановича и правнуков великого князя Константина Павловича.
Первый сын Константиновых – Дмитрий родился в 1889 году в Петербурге. Родился семимесячным; до этого у Екатерины Алексеевны были неудачные роды, и потому все тряслись над младенцем. Молодая мать долго лежала в хорошей больнице и все боялась, что молоденькие санитарки могут уронить ребеночка. Поэтому младенца приносили на кормление в ватном коконе. Когда молодая мать с новорожденным уже была дома в Волосове, из Петербурга приезжал доктор, принимавший у нее роды. Ей было очень неудобно перед мужем, когда тот расплачивался с врачом «золотой пятеркой», ведь она знала, как нелегко ему порой достаются эти золотые.
Дмитрий первым из семьи закончил Ревельское техническое училище. Вероятно, поступление не обошлось без протекции, так как отец ездил в Петербург с письмом, которое велел передать директору училища. Митя подал это письмо довольно уже старому директору в пенсне, которое тот все время поправлял. Будущий студент подумал: «Вот хорошо, он, наверное, и половину написанного не видит». Однако, прочтя письмо, директор поднял голову и произнес: «Вот какой ты – Дмитрий Константинов. Что ж, посмотрим, как ты будешь учиться…»
Дмитрий Владимирович Константинов (фото 1932 г.). Публикуется впервые
По окончании училища Дмитрий сначала работал в Волосово, жил напротив отцовского дома, только по ту сторону железнодорожного полотна. Квартиру снимал у одинокой барышни средних лет Альвины Мартовны, сдававшей казенным служащим две комнаты. Митя занимал одну. Он был небольшого роста, но очень интеллигентным, всегда ласковым, внимательным, носил смолоду пенсне и маленькие усики. Женщинам он нравился, да и сам не прочь был поухаживать, но не женился. На материнские сетования «пора бы и жениться» он часто отвечал: «Сразу же, как встречу на тебя похожую». Мать он очень любил, и, может быть, чтобы не обманывать молоденьких девушек, крутился возле замужних, о которых потом рассказывал матери с возмущением: «Ты хочешь, чтобы я женился и меня также обманывали?» Работал он подрядчиком на строительстве, тогда это хорошо оплачивалось, но ему так хотелось стать архитектором. Если бы не война…
В 1940 году, в связи с неотвратимой вероятностью присоединения к СССР, Митя вместе с товарищами по работе уехал в Германию. Во время войны он вернулся в Таллинн, а когда умерла мама в 1943 году, через два дня после похорон покинул Эстонию. В Германии Дмитрий не прижился, к языкам у него способностей не было. Он знал, что сестры тоже собирались в Германию, и попытался найти их через газету, но не нашел, оставаться одному на чужбине не имело смысла. Находясь в американской зоне, где были и русские, он вместе с другими перебрался в Америку.
Сначала работал хозяйственником при церкви, кое-как выучил английский язык, и, наконец, решился жениться на дочери местного православного священника, бежавшего из России в 1917 году – Ксении Владимировне. О ней родственники узнали в 1971 году от Курта (мужа Валентины), который тоже искал Константиновых все годы. Он поддерживал связь с Митей, а после его смерти – с Митиной женой. Она и рассказала родственникам о Дмитрии Владимировиче. У них был маленький домик (ее отца). Она боготворила его за доброту и по-детски чистую душу. В 1965 году Дмитрий Владимирович умер от рака желудка. До последних дней он тяжело переживал, не имея возможности узнать о судьбе сестер, а порой даже плакал от обиды, что они его не ищут. Но кому могло придти в голову, что судьба занесет его так далеко. Жена его, предчувствуя свой конец, отправила родственникам несколько хранившихся у нее фотографий. В 1976 году переписка прервалась, письмо, отправленное ей, вернулось. Ксения Владимировна страдала грудной жабой, как по старинке называли стенокардию.
В 1893 году у Константиновых родилась дочь Мария. После окончания гимназии она два года проработала в Лисино, вероятно учительницей (или гувернанткой) в богатой семье, поскольку хорошо владела французским языком и знала немного немецкий, играла на рояле и очень неплохо пела.
Мария Владимировна Константинова (в замужестве Зимина, фото 1934 г.). Публикуется впервые
Затем года два, до самого переселения в 1919 году, Мария помогала матери по дому, пока сестра Анастасия училась в школе. Было важно, чтобы сестра-инвалид получила и образование, и специальность, что обеспечило бы ей полноценную жизнь в будущем. В Эстонии, в Сагофе, Мария познакомилась со вдовцом Сергеем Порфирьевичем Зиминым, которого Владимир Константинович знал по Петербургу. Правда, отец почему-то был не очень высокого о нем мнения, пренебрежительно называя его «торгашом», но противостоять этому браку не стал.
Собор Успения Пресвятой Богородицы Пюхтицкого монастыря (Эстония, 2010 г.)
Несмотря на то, что Сергей Порфирьевич был намного старше Марии, он был очень интересным, обходительным человеком, и Мария согласилась выйти за него замуж. В конце 1920 года они поселились в Ревеле, где Сергей открыл свое дело и стал довольно состоятельным человеком. Правда, его «доили» дочери от первого брака, а также зять, игравший в карты и вечно приходивший к нему за деньгами. Сергей Порфирьевич не жалел денег, а жена должна была вести запись тратившихся на хозяйство средств. Образованная, хохотушка и очень набожная, она пела в церковном хоре. Жалела всех и готова была подавать милостыню всем, кто протягивал руку. Она была очень верна своему супругу и прощала ему нередкие грубости. В 1922 году родилась доченька Леонила, в которой Мария души не чаяла и баловала ее, как могла. Училась Лелик, как ее ласково звали родители, в частной гимназии, но характер у нее был в отца – деспотический и своенравный. В 1928 году Зимин умер от саркомы руки.
Мария очень любила сестер и братьев, те тоже любили ее. И все-таки они не могли понять, почему она в день расстрела царской семьи на протяжении всей жизни зажигала дома большую, привезенную из Пюхтиц, свечу, а иногда заказывала по ним молебен в храме подворья Пюхтицкого монастыря на Компасной улице. Мария знала многих монашек и принимала их всякий раз у себя, когда те приезжали в Таллинн.
Леонила Шило (дочь Марии Зиминой) с сыном Евгением (Таллинн, 1953 г.). Публикуется впервые
В 1938 году Мария отправила Лелю учиться в Брюссель на университетские курсы, при котором был и пансион для трудновоспитуемых детей из богатых семей, а Леля росла именно таким ребенком. Господским детям прислуживали католические монахини. Преподавание велось на французском языке, образование давалось разностороннее, по окончании курсов можно было работать учительницей или бухгалтером. Вернувшись в 1940 году, застала мать больной. Тогда, правда ее вылечили, но врач сказал, что еще одна простуда, и она может умереть.
На следующий год, ранней весной, посещая Пюхтицкий монастырь, Мария Владимировна не удержалась и окунула ноги в святой источник. В результате началось воспаление легких, которое перешло в абсцесс, а такого чудодейственного лекарства, как пенициллин, тогда еще не было. В последние дни своей жизни она просила дочь, собиравшуюся на танцы в клуб, посидеть с ней. Разозлившаяся девица швырнула в мать перчатки и раздосадованная, что должна была лишить себя удовольствия, осталась дома. Последние слова Марии, сказанные дочери, были:
«Ты не должна жить с моими сестрами, ты не достойна нашей семьи». Умерла Мария в 1941 году на 49-м году жизни.
Дочь ее еще в 1940 году завела шашни с одним советским солдатом, и вероятно, будучи беременной, отправилась в Россию к его родным. Но, не доехав, была арестована. Леонила просидела в Томской тюрьме по политической статье до 1949 года. Вернувшись в Эстонию, она до 1956 года не имела права на проживание в Таллинне. Советских людей ненавидела гораздо сильнее, чем все остальные родные, при этом ничем не мотивируя свою ненависть. Вышла замуж за украинца, но и его жизнь превратила в ад. Овдовела в 1967 году. Чтобы прилично жить, пошла работать в торговлю, что очень убивало теток, так как она владела иностранными языками (французским в совершенстве, очень прилично немецким), тем более, что взаимоотношения с тетками всегда были взрывоопасными.
Ее второй муж, звукооператор «Таллиннфильма» Герман Вахтель не мог долго спокойно терпеть ее «фокусы, и они разошлись. Их сын Евгений уехал жить на остров Сааремаа, мать постоянно портила и ему нервы, несмотря на то, что знала, что у сына дважды был инфаркт. Евгений был женат, у него двое сыновей. Старший Пауль погиб (возможная причина – современные криминальные разборки).
Евгений родился, согласно свидетельству о рождении, в 1896 году в Лисино. С отличием закончил Ревельское техническое училище по специальности техник-смотритель и машинист. Был от рождения очень добрым, сломя голову бросался на помощь каждому. Однажды, во время учебы, с экзаменов его отправили домой, чтобы не подсказывал другим. Имел прекрасный голос (баритон), пел под аккомпанемент своей гитары. Его любили друзья и братья. Особенно дружен был с Алексеем. В 1918–1920 годах работал в Нарве на железнодорожной станции техником. Жил в общежитии для железнодорожников. Там его окрутила сестра комендантши общежития Александра, которая была намного старше Евгения. Будучи человеком очень порядочным, он женился на ней. Она родила ему сына Владимира.
Евгений Владимирович Константинов (фото 1919 г.). Публикуется впервые
Мальчик был очень способным и впечатлительным. Едва закончив школу, он пошел в танковое училище, откуда добровольцем ушел на Финский фронт. Погиб в первые же дни войны. Евгений очень тяжело перенес утрату сына. Отправил жену в Псков к ее родственнице, сам остался в блокадном Ленинграде. Он составлял поезда, перевозившие ценные грузы в тыл, вглубь России. Когда по окончании войны Саша стала разыскивать его, то ничего конкретного не выяснила.
Версий было несколько: то ли погиб от голода (что мало вероятно, так как железнодорожники имели достаточный паек, чтобы выжить), то ли от случайной бомбы, упавшей в 1942 году как раз возле его дома, когда он вышел покурить (кто-то из бывших жильцов якобы видел), а кто-то сказал, что всю бригаду поезда, отправленного с ценным грузом, по возвращению в Ленинград забрали, и их никто больше не видел. Так закончилась жизнь еще одного из братьев Константиновых.
У старшей сестры Анастасии хранилась фотография Евгения в форме выпускника технического училища в форме, а усики и прическа делали его чем-то похожим на Александра I. Эта фотография хранилась отдельно, а потом пропала. На других снимках Евгений Константинов, с другой прической и без усов, совсем не похож на ту студенческую.
Василий Владимирович Константинов, студент Ревельского технического училища (фото 1917 г.). Публикуется впервые
Василий родился в 1897 году в Гатнском районе (вероятно, тоже Лисино). Окончил Ревельское техническое училище в 1918 году. Первое место работы – станция Лагеди (недалеко от Таллинна), где он трудился техником-строителем в депо.
Приобрел домик недалеко от станции, оче